И на ее невидимое, но такое громкое «Прости меня, М». И я поняла, что не могу. Я не могу предать ее еще раз.
Я не могу сделать вид, что ее страха, ее слез, ее молчаливой муки не было. И тогда отчаяние начало отступать. А на его место пришло что-то другое.
Не гнев. Гнев был горячим, импульсивным. Это было что-то холодное, спокойное и очень злое.
Это была ненависть. Чистая, дистиллированная ненависть. Я ненавидела его не за измену.
Я ненавидела его за то, во что он превратил мою жизнь, мой дом, память о моей семье. За то, что он заставил мою бабушку страдать. За то, что он сломал эту девочку, Юлю, какой бы она ни была.
И за то, что он считал меня слабой и глупой. За то, что он был так уверен в своей победе. Утром я проснулась другим человеком.
Пустота внутри заполнилась этой холодной злостью. И у меня появился план. Не план мести, нет.
План очищения. Я решила сжечь все, что напоминало о нем. Уничтожить его присутствие в этом доме.
Физически стереть его отсюда. Я начала с сарая. Там в углу, валялся его ящик с инструментами, который он привез сюда для ремонта.
Молоток, пила, дрель. Я вытащила все это на задний двор. Рядом его старые резиновые сапоги, которые он оставлял для рыбалки.
Его удочки. Все, к чему он прикасался. Потом я пошла в дом.
Я собрала все, что он оставил здесь за эти годы. Его старую футболку, которую он использовал как пижаму, когда мы оставались ночевать. Его зубную щетку.
Журналы про автомобили, которые он читал. Я выгребла все из шкафов, из ящиков. Каждый предмет был как осколок прошлой жизни, и каждый осколок причинял боль.
Но теперь это была другая боль. Не боль потери. А боль, как при хирургической операции, когда вырезают опухоль.
Я вынесла все это на задний двор и свалила в одну кучу. Получилась внушительная гора барахла. Его барахла.
Его мира. Потом я пошла в сене. И посмотрела на замок.
На этот блестящий, наглый символ его власти. Я не могла его открыть. Но я могла его снять.
Я вернулась в сарай, и нашла там старый дедовский лом. Тяжелый, ржавый. Я подошла к двери и вставила его под петлю, на которой висел замок.
Навалилась всем весом. Дерево затрещало. Еще одно усилие.
С оглушительным треском петля, которую он так аккуратно вкрутил в старую дверь, вырвалось из дерева, вместе с кусками щепок. Замок упал на пол с глухим стуком. Я победила.
Я сняла его замок. Это была маленькая, символическая победа, но она наполнила меня силой. Я подняла замок с пола.
Он был тяжелым, холодным. Я отнесла его на задний двор и швырнула на вершину кучи. Я стояла и смотрела на эту гору вещей.
Это была не просто гора мусора. Это была моя прошлая жизнь. И я собиралась ее сжечь.
На заднем дворе у нас была старая металлическая бочка, в которой бабушка жгла ветки и траву. Я начала перетаскивать вещи в нее. Футболки, журналы, удочки, все это летело в бочку.
Потом я взяла топор и несколькими яростными ударами разнесла в щепки его ящик для инструментов. Дерево разлеталось, и с каждым ударом мне становилось легче. Когда бочка была почти полной, я вспомнила про бумаги.
В комоде, в нижнем ящике, лежала папка, которую он завел. Дом Васинова. Там он хранил какие-то квитанции за свет, старые планы участка, копии документов.
Я знала, что оригиналы он держит у себя, в городе. Здесь были только ненужные бумажки. Но они были его.
Они были частью его плана, по разумной продаже дома. Я вытащила эту папку, даже не заглядывая внутрь, и отнесла к бочке. Открыла ее и начала вытряхивать листы прямо в огонь.
Квитанции, какие-то схемы, распечатки сайтов недвижимости. Бумага быстро занималась. Черные хлопья пепла взлетали вверх.
Я трясла папку, и вдруг из нее выпал не просто лист, а целый файл. Прозрачный пластиковый файл, в котором было несколько листов. Он упал на землю, рядом с бочкой.
Я подняла его, чтобы тоже бросить в огонь. Но что-то заставило меня остановиться. Листы внутри были другими.
Не обычная бумага для принтера. А плотная, с водяными знаками. И сверху, на первом листе, была синяя гербовая печать.
Это был какой-то официальный документ. Мои руки дрожали. Я вытащила листы из файла.
Их было три. Я начала читать. Это был договор.
Договор дарения. Я читала, и смысл слов не сразу доходил до меня. Мозг отказывался верить.
Согласно этому документу, моя бабушка, Алексеева Анна Матвеевна, находясь в здравом уме и твердой памяти, безвозмездно, то есть даром, передавала в собственность гражданке. Я пробежала глазами текст. Гражданке Колцовой Юлии Евгеньевне.
Я замерла. Колцова Юлия Евгеньевна. Ю. Е. Колцова.
Инициалы совпадали. Это была она. Та самая Юлия.
Что она ей дарила? Я снова впилась глазами в текст. Половину, один дробь два, земельного участка, расположенного по адресу. Адрес был наш.
И половину, один дробь два, жилого дома. Кровь отхлынула от моего лица. Я прислонилась к бочке, чтобы не упасть.
Бочка была горячей, и я отдернула руку. Договор. Моя бабушка подарила половину нашего дома и нашей земли этой девчонке.
Просто так. В здравом уме. Я перевернула страницу.
Подписи. В графе «Даритель» стояла подпись. Я знала подпись моей бабушки.
Я видела ее тысячи раз. И это, это была не она. Это была очень похожая, очень старательная, но, мертвая подделка.
Буквы были ровными, одинаковыми, как будто их выводил робот. А бабушка под конец жизни, писала с трудом, ее подпись была дрожащей, неровной. Рядом стояла подпись одаряемой.
Колцова Ю, Е, и ниже, самое главное. Удостоверена нотариусом. Имя нотариуса, печать, номер в реестре.
Все выглядело абсолютно официально. Дата на документе – три месяца назад. Примерно в то время, когда, по словам Раисы Николаевны, Роман вывез Юлю из поселка.
Я стояла с этим документом в руках, и мир вокруг меня снова рухнул. Но на этот раз по-другому. Это была уже не просто измена.
Не просто ложь. Это было мошенничество. Преступление.
Он не просто держал ее в подвале. Он готовил этот документ. Он подделал подпись моей бабушке.
Он заставил эту Юлю подписать его. Зачем Чтобы отобрать у меня половину дома. Чтобы потом, когда он со мной разведется, у него была своя доля, оформленная на подставное лицо.
Это было так хитро, так подло, так, в его стиле. Не просто украсть. А сделать так, чтобы все было по закону.
Чтобы комар носа не подточил. Он не собирался просто продавать дом. Он собирался забрать его себе.
Половину. А Юля была просто инструментом. Пешкой в его игре.
И я чуть не сожгла это. Я чуть не бросила единственную настоящую улику, единственное доказательство его преступления. В огонь.
Я посмотрела на бочку. Пламя догорало. От его вещей, осталась только кучка пепла.
Я потушила огонь, залив его водой из ведра. Очищение состоялось. Но теперь у меня в руках была новая грязь.
Гораздо страшнее той, что была раньше. Я вернулась в дом. Села за стол.
Положила перед собой этот договор. И бабушкино кольцо. И мертвый телефон.
Картина начала складываться. Угрозы в неотправленном сообщении. Кольцо, которое он, возможно, отдал ей в качестве залога, подарка.
Чтобы она была сговорчивее. И этот договор, венец всего. Финальный аккорд его аферы.
Но почему Юля ушла, оставив кольцо? И почему Роман выбросил папку с таким важным документом? Может он думал, что я ее сожгу, не глядя? Или он просто был небрежен, уверенный в своей безнаказанности? А может, может этот договор по какой-то причине стал недействительным? Или он получил то, что хотел, и документ стал ему не нужен? Слишком много вопросов. И я поняла, что в этом поселке я ответов не найду. Мне нужно было вырваться из этой ловушки…
Обсуждение закрыто.