Мне нужно было действовать там, где его влияние не так сильно. В городе. Первым делом, архив.
Мне нужно было узнать, кто такая это, Юлия Евгеньевна Колцова. Откуда она? Где она сейчас? До райцентра было 40 километров. У меня не было машины.
Но ходила маршрутка. Два раза в день. Утром и вечером.
Я собралась за пять минут. Я не брала с собой ничего, кроме сумки, в которую положила папку с договором, телефон и кольцо. Я заперла дом на старый, еще дедовский засов.
И пошла на остановку. Я сидела в дребезжащей, пахнущей бензином газеле, и смотрела в окно. Мимо проплывали унылые осенние пейзажи, голые поля, почерневшие леса.
Я ехала из своей тюрьмы на войну. У меня не было плана. Была только цель.
И холодная, звенящая ярость. Районный архив располагался в старом, дореволюционном здании. Я никогда раньше не была в таких местах.
Тишина, запах пыли и старой бумаги. Строгая женщина в очках долго смотрела на меня, потом на мой паспорт. Что вы ищете? Я ищу информацию о человеке.
Колцова Юлия Евгеньевна. Год рождения? Место рождения? Я не знаю, призналась я. Я знаю только, что она, возможно, проживала в поселке Осинова в течение последнего года. Женщина вздохнула.
Этого недостаточно. У нас тысячи Колцовых. Нужны хоть какие-то данные.
Я была в отчаянии. Неужели я зря приехала? И тут меня осенило. А могу я посмотреть, дела о пропавших без вести? За последний год? Она удивленно посмотрела на меня.
Это закрытая информация. Вы кем ей приходитесь? Я, я запнулась. Кем я ей прихожусь? Я думаю, что она могла стать жертвой преступления.
Эта фраза подействовала. Женщина смирила меня долгим взглядом, потом кивнула. Хорошо.
Подождите здесь. Она ушла вглубь хранилища и пропала минут на 20. Я сидела в пустом читальном зале и слушала тиканье часов.
Каждая минута казалась вечностью. Наконец, она вернулась. В руках у нее была тонкая папка.
Было одно дело, сказала она, кладя папку на стол передо мной. Колцова Юлия Евгеньевна, 1996 года рождения. Подходит? 26 лет.
Как я и думала. Заявление о пропаже подавала ее мать, проживающая в соседней области. Указала, что дочь уехала на заработки и перестала выходить на связь.
Это было 4 месяца назад. 4 месяца. Это было как раз начало лета.
До того, как Роман ее выгнал. И что? Ее нашли? Нет, женщина покачала головой. Дело было закрыто.
Как закрыто? Если ее не нашли? Заявительница отозвала свое заявление. Через месяц. Я смотрела на нее, ничего не понимая.
Как это, отозвала? Просто. Пришла и написала, что дочь нашлась, что с ней все в порядке, и она просит прекратить поиски. Без объяснения причин.
Женщина закрыла папку. Больше у меня для вас ничего нет. Я сидела в ступоре.
Мать отозвала заявление. Почему? Потому что Юлией позвонила. Или, или ее заставили это сделать.
Роман мог найти ее мать. Мог приехать, дать денег, пригрозить. Он был способен на это.
Я вышла из архива на улицу. Вечерело. Город шумел, гудели машины, спешили по своим делам люди.
И посреди этого живого, движущегося мира, я стояла с осознанием того, что эта девушка, Юля, она не просто пропала. Ее стерли. Ее официально перестали искать.
Она стала никем. Призраком. Идеальной жертвой.
Идеальным инструментом для аферы с домом. Ведь если человека не существует, он не может прийти и заявить о своих правах. И я поняла, что это было не поражение.
Тот день, когда я проиграла в поселке, был просто затишьем перед настоящей бурей. В моих руках был поддельный договор и знание о том, что человек, на которого он оформлен, официально не существует. И это было мое единственное оружие.
И я собиралась им воспользоваться. Я вышла из районного архива, и у меня в руках была единственная настоящая ниточка. Не просто догадки, не просто слова старой соседки, а официальная бумага.
Заявление о пропаже человека, Колцовой Юлии Евгеньевны, и его последующий загадочный отзыв. Она не просто призрак. Она – человек, которого сначала искали, а потом делать вид, что нашли.
И я знала, кто за этим стоит. Роман. Он не просто выгнал ее.
Он ее стер, как стирают ненужную запись в тетради. Я стояла посреди чужого города, который жил своей жизнью. Машины, люди, витрины магазинов.
Все это было как в кино, а я сидела в зрительном зале, и на экране моей жизни шел какой-то страшный фильм. Возвращаться в Осинова я не могла. Что мне там делать? Сидеть в запертом доме и смотреть, как меня прожигают ненавидящими взглядами? Ждать, когда Роман приедет с риелтором, чтобы окончательно вышвырнуть меня из моего же прошлого? Нет.
Теперь у меня была другая цель. Найти ее. Найти Юлю.
Но как? Где искать человека, который не хочет, чтобы его нашли, который, скорее всего, боится собственной тени? Я знала только, что ее мать живет в соседней области. Но ехать туда, это было бы глупо. Роман наверняка запугал ее.
Если я там появлюсь, мать может ему позвонить, и он поймет, что я копаю. Он опередит меня. Снова? У меня было очень мало денег.
Те несколько тысяч, что я взяла с собой из дома, уходили на еду и на эту дребезжащую маршрутку до райцентра. Я не могла позволить себе ни гостиницу, ни долгие разъезды. Я села на лавочку на какой-то шумной площади.
В сумке лежала папка с поддельным договором и телефон Юли. Бесполезный кусок пластика. И кольцо.
Бабушкино кольцо. Я достала его и посмотрела. Темно-красный камень тускло блестел в сером свете дня.
Кто она, эта Юля? Жертва, которая в отчаянии оставила это кольцо, как крик о помощи. Или воровка, которая испугалась и решила вернуть украденное? Пока я ее не найду, я не узнаю. Я сидела и думала.
Куда может пойти молодая девушка, без денег, без документов, запуганная до смерти? Не на съемную квартиру. Не к друзьям, если они вообще у нее были. Оставалось не так много вариантов.
Вокзал? Церковь? Или, какой-нибудь кризисный центр? Приют? Место, где таким, как она, дают крышу над головой и тарелку супа. Эта мысль была как вспышка. Конечно.
Она прячется. Она ищет место, где ее не будут искать. Где она сможет затеряться среди других таких же несчастных.
Райцентр был не очень большим, но и не деревня. Здесь должны были быть такие места. Я встала и пошла.
Просто пошла, спрашивая у прохожих. Сначала на меня смотрели с подозрением. Какой приют? Вам зачем? Люди боятся таких слов.
Они пахнут бедой. Но потом какая-то пожилая женщина в платке, торговавшая семечками у рынка, махнула рукой в сторону старых, двухэтажных кварталов. Там, за больницей, есть центр социальной помощи.
Надежда называется. Может там. Я шла туда минут сорок.
Ноги гудели. Я заблудилась пару раз в одинаковых, унылых дворах. Наконец, я увидела вывеску.
Центр социальной помощи, Надежда. Старое кирпичное здание, обнесенное бетонным забором. Решетки на окнах первого этажа.
Это место было больше похоже на тюрьму, чем на надежду. Внутри пахло хлоркой и дешевой столовской едой. В коридоре сидели на стульях несколько женщин.
Усталые, поникшие лица. Никто не обратил на меня внимания. Я подошла к окошку с надписью «Администратор».
За стеклом сидела полная женщина в очках с толстыми линзами. Она что-то писала в журнале. «Здравствуйте», — сказала я. Она не подняла головы.
Часы приема с десяти до четырех. Я не на прием. Я ищу человека.
Вот тут она оторвалась от своего журнала. Ее взгляд был усталым и недоверчивым. Мы не даем справок.
«Пожалуйста», — мой голос дрогнул. «Это очень важно. Я ищу девушку, ее зовут Юлия Колцова».
Она могла сюда обратиться. «У нас нет никакой Колцовой», — отрезала она и снова уткнулась в свой журнал. Я была готова развернуться и уйти.
Но я знала, что Юля, скорее всего, назвалась другим именем. Кто в ее положении, будет светить своим настоящим именем? А можно, можно я посмотрю? Может, я ее узнаю? Она молодая, лет двадцати шести. Светлые волосы.
Худая. Она, она может прихрамывать. Женщина тяжело вздохнула.
Это был вздох человека, который видел за свою жизнь слишком много горя и чужих проблем. И у него уже не осталось сил на сочувствие. У нас здесь 42 женщины, сказала она.
И половина из них — молодые, худые и со светлыми волосами. У каждой своя история. У каждой — беда.
Я не могу пустить вас бродить по комнатам. Это запрещено. «Пожалуйста», — повторила я. «От этого зависит ее жизнь».
Я не знала, почему я это сказала. Но эта фраза, кажется, подействовала. Она сняла очки, потерла переносицу.
Хорошо. Через час у них обед. Они все соберутся в столовой.
Можете посидеть в коридоре и посмотреть. Но если кого-то напугаете или устроите скандал, я вызову охрану. Понятно? Да.
Спасибо. Огромное спасибо. Я села на стул в самом темном углу коридора.
Этот час был одним из самых длинных в моей жизни. Я сидела и слушала тишину этого дома. Иногда из какой-нибудь комнаты доносился плач.
Или приглушенный крик. Иногда по коридору проходила одна из обитательниц, в старом, застиранном халате, с пустыми глазами. Я смотрела на них и думала о Юле.
Она была здесь. Среди этих женщин. Такая же сломленная.
Такая же потерянная. Наконец в коридоре зашумели. Двери комнат начали открываться.
Женщины по одиночке и небольшими группами потянулись в сторону столовой, которая была в конце коридора. Я вглядывалась в каждое лицо. Старые, молодые, измученные, равнодушные.
Я смотрела, смотрела, и сердце сжималось от отчаяния. Ее здесь не было. Я ошиблась.
Я зря потратила время. Поток женщин исяк. Коридор опустел.
Из столовой доносился гул голосов и стук посуды. Я сидела, совершенно раздавленная. И вдруг одна из дверей, самая последняя, снова приоткрылась.
Из нее вышла девушка. Она двигалась медленно, неуверенно. На ней был такой же серый казенный халат, как и на всех…
Обсуждение закрыто.