Огурцы, помидоры, компоты. На многих этикетке, написанные ее аккуратным, бисерным почерком. Выцвели и пожелтели.
Некоторые банки были пустыми, некоторые – смутным, испорченным содержимым. В углу валялись старые деревянные ящики, сломанные санки, на которых я каталась с горки, лет тридцать назад, ржавый велосипед без колеса. Все было покрыто толстым, нетронутым слоем пыли.
Я почувствовала укол облегчения. Старуха сошла с ума, подумала я. Ничего здесь нет. Просто старый, заброшенный подвал.
Я уже хотела развернуться и уйти. Подняться наверх, запереть эту дверь и выбросить проклятый ключ. Но луч моего фонарика скользнул дальше, в самый дальний, темный угол подвала.
И замер. За старым стеллажом, заваленным какими-то мешками, что-то было. Что-то, чего здесь быть не должно.
Что-то, что нарушало эту симфонию пыли и запустения. Я медленно пошла туда. Мои ноги вязли в сырой земле.
Я обошла стеллаж. И увидела. В углу, на небольшом пятачке, где пол был почему-то чистым, не земляным, а покрытым куском старого линолеума, стояла раскладушка.
Обычная туристическая раскладушка. И она была застелена. Не просто накрыта старым тряпьем, а именно застелена.
На ней лежал матрас, подушка в наволочке и аккуратно сложенное одеяло. Я замерла. Я стояла и смотрела на эту раскладушку, и не могла дышать.
Она была здесь абсолютно чужой. Как космический корабль, приземлившийся посреди огорода. Все вокруг было покрыто пылью, паутиной, следами десятилетий.
А раскладушка была чистой. Одеяло было не новым, но и не старым. Подушка не была свалявшейся.
Я сделала шаг вперед. Протянула руку и коснулась одеяло. Оно было холодным, но сухим.
Не влажным, как все вокруг. Я наклонилась и понюхала его. Оно пахло стиральным порошком.
Дешевым, с резким запахом ромашки. И еще чем-то. Чужим запахом.
Не бабушкиным. Не моим. Не романа.
Женским. Сладковатый запах каких-то дешевых духов или лосьона для тела. Мои ноги подкосились.
Я опустилась на корточке, рядом с этой раскладушкой. Голова кружилась. Значит, Раиса Николаевна была права.
Кто-то жил здесь. В этом холодном сыром подвале. Жил, пока наверху, в своей постели, умирала моя бабушка.
Я посветила фонариком под раскладушку. Там стояла пара стоптанных женских тапочек. Рядом – пустая пластиковая бутылка, из-под воды, и несколько оберток от шоколадных батончиков.
Я подняла одну. Сникерс. Бабушка никогда не ела такое.
Кровь отхлынула от моего лица. Я почувствовала тошноту. Я представила, как кто-то сидит здесь.
В этой темноте, ест шоколадку, а наверху скрипят половицы, кашляет больная старуха. И мой муж. Мой Роман, он знал об этом.
Он был частью этого. Он приносил эти шоколадки. Он принес эту раскладушку.
Он, я резко встала. Мне нужно было больше света. Больше доказательств.
Я начала шарить лучом фонарика по этому углу. Рядом с раскладушкой стоял перевернутый ящик, который, видимо, служил столом. На нем, на нем лежала шаль.
Я взяла ее в руки. Мягкая, пушистая, но не из натуральной шерсти. Дешевая синтетика.
Яркая, кричащая расцветка, розовые и фиолетовые цветы, на черном фоне. Такую шаль моя бабушка, которая всю жизнь носила только серые и коричневые платки, не надела бы даже под угрозой расстрела. Это была вещь молодой женщины.
Или девушки. Я жала эту шаль в руке. Она все еще хранила тот же сладковатый запах духов.
Запах предательства. Рядом с шалью на ящике лежала стопка бумаг. Я взяла их.
Руки дрожали так, что буквы расплывались перед глазами. Это были чеки. Кассовые чеки, из нашего поселкового магазина.
Хлеб, молоко, консервы, крупы, и те самые шоколадные батончики. Я посмотрела на даты. Прошлый месяц.
Позапрошлый. Три месяца назад. Весь последний год.
Значит, это продолжалось год. Целый год здесь, под ногами у моей беспомощной бабушки, кто-то жил. И Роман обеспечивал эту жизнь.
Он приезжал якобы к ней, привозил ей продукты, а сам спускался сюда. Кому? В голове не укладывалось. Зачем? Зачем прятать кого-то в подвале? Если у него была любовница, почему не снять ей квартиру в городе? Зачем это средневековье, эта дикость? И тут я увидела еще кое-что.
На том же ящике, придавленное пустым стаканом, лежала маленькая иконка. Изображение Николая Чудотворца. Совсем крошечная, карманная.
И рядом с ней, несколько агарков от церковных свечей. Кто-то здесь молился. В этой сырости и темноте.
Молился, пока наверху, я не могла больше думать. Я чувствовала, что схожу с ума. Я посветила фонариком в самый темный угол за раскладушкой, туда, где линолеум заканчивался и снова начиналась земля.
И увидела его. Он лежал в углу, задвинутый под полку, завернутый в тонкий полиэтиленовый пакет. Старый кнопочный мобильный телефон.
Черный, потертый, с треснувшим экраном, такие уже лет десять никто не использует. Пакет грязный, но внутри телефон оказался сухим, как будто кто-то пытался его защитить. Я нажала на кнопку включения.
Ничего. Он был мертв. Я повертела его в руках.
На задней крышке была царапина, буква U. Я попыталась открыть его, чтобы посмотреть аккумулятор, но крышка заклинила, намертво присохла от влаги и грязи. Бесполезная пластмассовая коробка. Еще один мусор в этом подвале.
Я уже хотела выбросить его, но что-то меня остановило. Какая-то иррациональная надежда. Я засунула его в карман бабушкиной кофты, которую так и не сняла.
Я снова посветила вокруг. Раскладушка. Тапочки.
Чеки. Шаль. Все это кричало о том, что здесь был человек.
Живой человек, со своими привычками, со своей верой, со своими маленькими слабостями, вроде шоколадок. И этот человек исчез. Куда? Почему? Я встала и пошла к выходу.
Ноги были ватными, я спотыкалась на ровном месте. Мне нужно было на воздух. Мне нужно было дышать.
Я больше не могла находиться в этом склепе, пропитанном запахом лжи. Я уже почти дошла до лестницы, когда мой взгляд упал на что-то еще. Под стеллажом.
Рядом с пустыми банками, валялась книга. Тоненькая, в мягкой обложке. Я наклонилась и подняла ее.
Дешевый любовный роман. На обложке, мускулистый мужчина обнимает блондинку на фоне заката. Я открыла ее.
На первой странице, корявом, детским почерком, было написано «Юлия». Юлия. Значит, ее звали Юлия.
И она читала любовные романы в этом подвале. Я стояла с этой книгой в руках, и вдруг почувствовала, как телефон в моем кармане, завибрировал. Я замерла.
Вибрация была слабой, прерывистой, как последний вздох. Но она была. Я вытащила телефон.
На его треснувшем экране, который только что был мертвым, горел индикатор батареи. Одно деление. И надпись «Один новое сообщение».
Я не верила своим глазам. Как он мог включиться? Может, от тепла моих рук? Или это просто предсмертная агония старого аккумулятора? Пальцы одеревенели. Я не знала, как управлять этим древним аппаратом.
Я нажала на центральную кнопку. Экран мигнул, и на нем появилось меню. Сообщение.
Я нажала еще раз. Входящее – 0. Отправленное – 0. Черновики – 1. Черновики. Одно неоконченное, неотправленное сообщение.
Я открыла папку. На экране высветился текст. Короткий, набранный большими буквами.
Всего несколько слов. Но эти перевернули все. Они были страшнее раскладушки, страшнее чеков, страшнее всего, что я нашла в этом подвале.
Он сказал, если заговорю, это конец для нее. Для нас обоих. Ни знаков припинания.
Ни заглавных букв. Просто голый, концентрированный ужас. Конец для нее.
Для кого – нее? Для бабушки? Он угрожал убить мою бабушку, если это Юля кому-то проговорится. Или речь о самой Юле? Конец для них обеих? Телефон в моей руке снова завибрировал и погас. Окончательно…
Обсуждение закрыто.